После начала масштабных блокировок и давления на VPN‑сервисы российские власти столкнулись с волной критики даже со стороны людей, которые раньше избегали публичных конфликтов с режимом. Многие — впервые со времени начала крупномасштабных боевых действий России против Украины — всерьез задумались об эмиграции. Политологи и эксперты все чаще говорят о том, что режим оказался на пороге внутреннего раскола. Жесткий курс на ограничение интернета, за который отвечает Федеральная служба безопасности, вызывает раздражение среди технократов и значительной части политической элиты.
Крушение привычного цифрового мира
Признаков того, что у действующей системы управления в России накапливаются глубокие проблемы, стало слишком много. Общество давно привыкло к тому, что число запретов постоянно растет, но в последние недели новые ограничения вводятся настолько стремительно, что люди не успевают к ним адаптироваться. При этом запреты все заметнее вторгаются в повседневную жизнь почти каждого.
За два десятилетия россияне привыкли к относительно удобной цифровой среде: хотя ее нередко сравнивали с «цифровым ГУЛАГом», значительную часть услуг и товаров можно было получать быстро и относительно качественно. Даже первые военные запреты почти не задели базовую инфраструктуру: заблокированные Facebook и X (бывший Twitter) никогда не были массовыми, Instagram продолжили использовать через VPN, а вместо одного мессенджера пользователи массово перешли в другой.
Теперь же привычная цифровая реальность начала стремительно рушиться. Сначала стали регулярными и длительными сбои мобильного интернета, затем был заблокирован популярный мессенджер, а пользователей начали фактически загонять в государственный сервис MAX. Под удар попали и VPN‑сервисы. Государственные медиа заговорили о пользе «цифрового детокса» и «живого общения», но подобная риторика слабо соответствует ожиданиям общества, уже давно живущего в цифровой среде.
Даже внутри власти не до конца понимают, к каким политическим последствиям может привести этот курс. Инициаторами усиления цифровых ограничений выступают силовые структуры, но у их кампании нет продуманного политического сопровождения. Исполнители на среднем уровне нередко сами критично относятся к происходящему. Над всем этим находится глава государства, который слабо разбирается в технических нюансах, но одобряет силовой подход, не вникая в детали.
В результате форсированное ужесточение интернет‑контроля сталкивается с пассивным сопротивлением на нижних этажах бюрократии, с открытой критикой лоялистов и недовольством бизнеса, порой переходящим в панику. Общую раздраженность усиливают постоянные и крупные сбои: действия, которые еще вчера казались элементарными — вроде оплаты картой, переводов или вызова такси, — внезапно оказываются невозможными.
Кто именно виноват в происходящем, для обывателя не столь важно. Для среднего россиянина картина выглядит просто: интернет не работает как прежде, видео не отправляются, связи нет, VPN постоянно «падает», оплата картой дает сбой, снять деньги проблематично. Технические неполадки постепенно устраняют, но чувство неуверенности никуда не исчезает.
Политический риск накануне выборов
Рост общественного недовольства происходит всего за несколько месяцев до выборов в Государственную думу. Речь не о том, сможет ли власть формально сохранить контроль над исходом голосования — это почти не вызывает сомнений. Куда важнее, удастся ли провести кампанию и само голосование без срывов и эксцессов в ситуации, когда власть теряет контроль над информационным полем, а ключевые инструменты реализации непопулярных решений сосредоточены у силовых структур.
Кураторы внутренней политики, которые одновременно политически и финансово заинтересованы в продвижении государственного мессенджера MAX, привыкли работать через Telegram и сложившиеся там за годы неформальные сети влияния. Практически вся электоральная и информационная коммуникация внутри страны длительное время строилась именно на этой платформе.
MAX же полностью прозрачен для спецслужб. Любая политическая и информационная активность, а также связанные с ней коммерческие интересы там легко отслеживаются. Для чиновников и политиков переход в госмессенджер означает не просто более тесную координацию с силовыми структурами, к чему они и так привыкли, а резкое увеличение собственной уязвимости перед ними.
Безопасность против безопасности
То, что силовые структуры постепенно перетягивают на себя управление внутренней политикой, — процесс не новый. Но формально за выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок администрации, а не силовая служба, которая курирует интернет‑ограничения. И там, несмотря на традиционную неприязнь к зарубежным сервисам, испытывают явное раздражение по поводу того, как именно силовики с ними борются.
Кураторов внутренней политики пугает непредсказуемость и сокращение их возможностей управлять развитием событий. Решения, которые напрямую влияют на отношение граждан к власти, теперь принимаются без их участия. Дополнительную неопределенность создают туманные военные планы в Украине и непрозрачные дипломатические маневры.
В таких условиях подготовка к выборам перестает быть технологически просчитанным процессом: любой новый сбой связи может за сутки изменить общественные настроения. К тому же до конца неясно, пройдет ли голосование в обстановке относительного «затишья» или на фоне очередной эскалации. В результате акцент смещается в сторону чисто административного принуждения, а идеология и нарративы уходят на второй план. Это объективно уменьшает влияние тех, кто отвечает за внутреннюю политику.
Война открыла для силовиков новые возможности продавливать решения под лозунгами защиты безопасности, трактуемой максимально широко. Однако чем дальше заходит этот курс, тем очевиднее, что он подрывает безопасность другого рода — конкретную и прикладную. Защита абстрактной «безопасности государства» все чаще достигается за счет снижения безопасности жителей приграничных регионов, бизнеса и чиновничьего аппарата.
В угоду цифровому контролю ограничивают доступ к каналам связи, через которые граждане получают оповещения об обстрелах и атаках; военным подразделениям осложняют коммуникацию; малый бизнес страдает из‑за невозможности полноценно рекламировать свои услуги и продавать товары онлайн. Даже проведение формально несвободных, но внешне «убедительных» выборов — задача, напрямую связанная с выживанием режима, — отходит на второй план по сравнению с целью установить тотальный контроль над интернетом.
Так складывается парадоксальная ситуация, в которой в большей опасности начинают чувствовать себя не только рядовые граждане, но и части самой власти. Государство непрерывно расширяет инструменты контроля ради борьбы с гипотетическими угрозами, но это усиливает риски для конкретных людей и институтов. За годы войны в системе исчезли реальные противовесы силовым структурам, а роль высшего руководства все больше напоминает попустительство.
Публичные заявления президента ясно показывают: силовым ведомствам дан карт‑бланш на новые запреты. Однако эти же высказывания демонстрируют, насколько глава государства далек от технических реалий, не разбирается в специфике цифровой инфраструктуры и не стремится в этом разобраться.
Элиты против силовиков
Парадоксально, но и для самих силовых структур ситуация отнюдь не комфортная. При всем влиянии силовиков, российский политический режим институционально сохраняет во многом довоенную конфигурацию. По‑прежнему значительную роль играют технократы, формирующие экономическую политику; крупные корпорации, обеспечивающие бюджет; внутриполитический блок, расширивший свою сферу ответственности за пределы страны. Курс на тотальный цифровой контроль проводится без их согласия и вопреки их интересам.
Отсюда вырастает главный вопрос: кто в итоге возьмет верх. Нынешняя конфигурация подталкивает силовые ведомства к дальнейшему ужесточению. Сопротивление элит порождает еще более жесткие шаги, а публичные возражения со стороны лоялистов могут повлечь за собой новую волну репрессий.
Дальнейшее развитие событий будет зависеть от того, перерастет ли это в более масштабное внутреннее сопротивление и сумеют ли силовики его подавить. Неопределенности добавляют сомнения в способности действующего лидера найти выход из затянувшейся войны и кризиса управления. Все чаще его воспринимают как пожилого правителя, который не знает, как закончить конфликт и при этом не готов признать поражение, слабо представляет себе реальные процессы в стране и не желает вмешиваться в работу тех, кого считает «профессионалами».
Прежнее преимущество главы государства заключалось в ощущении силы и способности удерживать баланс интересов. Ослабленный лидер не нужен никому, в том числе и силовым ведомствам. На этом фоне борьба за новую архитектуру власти в воюющей стране вступает в активную фазу.
