Сильнее всего ограничения в российском интернете ощущают подростки. Опрос среди тысяч школьников 14–17 лет показал: у значительной части блокировки вызывают гнев и даже слезы. Для них интернет — это ежедневное общение, учеба и развлечения, без которых трудно представить нормальную жизнь. Подростки из разных городов России рассказывают, как изменился их быт с появлением «белых списков», мобильных отключений и недоступности международных сервисов.
Имена собеседников изменены из соображений безопасности.
«Установила „Макс“ один раз ради олимпиады — и сразу удалила»
Марина, 17 лет, Владимир
За последний год я стала гораздо острее ощущать блокировки. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от того, что непонятно, какие сервисы отключат дальше. Раздражает, что решения принимают люди, для которых интернет не имеет такого значения, как для молодых. Ограничивая доступ, они только подрывают собственный авторитет в глазах моего поколения.
Блокировки напрямую сказываются на жизни. Когда приходят сообщения о воздушной опасности, мобильный интернет на улице пропадает — и с кем‑то связаться бывает невозможно. Я пользуюсь альтернативным мессенджером, который работает на улице, но крупные компании помечают его как «потенциально вредоносный», и это, конечно, пугает. Тем не менее я продолжаю им пользоваться, потому что других вариантов на улице практически нет.
Постоянно приходится переключать VPN: включить, чтобы открыть одну соцсеть, выключить ради другой, потом снова включить ради видеоплатформы. Это бесконечное дерганье очень выматывает. К тому же сами VPN начали блокировать, и приходится регулярно искать новые сервисы.
Замедление и блокировки видеохостингов тоже сильно ударили. Я выросла на одном крупном сервисе — это был мой главный источник информации. Когда его начали ограничивать, было ощущение, будто у тебя пытаются отнять часть жизни. Но я все равно продолжаю получать оттуда информацию, а также из мессенджеров.
Проблемы есть и с музыкальными платформами. Из‑за законов многие треки просто исчезают, приходится искать их на других площадках. Раньше я слушала музыку в одном крупном российском сервисе, теперь часто открываю зарубежные площадки или ищу способы оплачивать иностранные подписки.
Иногда ограничения мешают учебе. Когда работают только «белые списки», нужные образовательные сайты могут просто не открываться — у меня так однажды было даже с популярным ресурсом подготовки к ЕГЭ.
Особенно обидно было, когда заблокировали Roblox. Многие не понимали, как туда теперь заходить. Для меня это был важный способ социализации: там появились друзья. После блокировки нам пришлось уйти в переписку через мессенджер, а сама игра даже с VPN у меня работает плохо.
При этом сказать, что у меня полностью отрезан доступ к информации, я не могу — при желании почти все удается посмотреть. Нет ощущения, что медиапространство стало закрытым. Наоборот, сейчас в ленте коротких видео и в зарубежных соцсетях стало больше общения с людьми из других стран. Если в 2022–2023 годах российский сегмент был сильно замкнут на себе, то теперь я часто вижу контент, например, из Франции и Нидерландов. Видимо, люди стали сознательно искать зарубежные материалы. Сначала было много взаимного непонимания, а сейчас стало больше разговоров о мире и попыток наладить диалог.
Для моего поколения обход блокировок — уже базовый навык. Все пользуются сторонними сервисами и не хотят переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, где будем на связи, если заблокируют вообще все, — доходило до идей вроде общения через сервисы, которые к этому вообще не предназначены. У старших по‑другому: им часто проще уйти в доступный официальный сервис, чем разбираться с обходом ограничений.
Не думаю, что мое окружение стало бы участвовать в акциях против блокировок. Об этом можно говорить, но переходить от обсуждений к действиям — совсем другой уровень. Здесь уже появляется страх за личную безопасность. Пока это просто разговоры, такого страха нет.
В школе нас пока не принуждают переходить в новый государственный мессенджер, но есть опасения, что давление может появиться при поступлении в вуз. Я уже устанавливала это приложение один раз только ради результатов олимпиады: указала вымышленные данные, запретила доступ к контактам, а потом сразу же удалила. Если мне снова придется им пользоваться, постараюсь минимизировать объем информации о себе.
Сам интерфейс и общая атмосфера в этом сервисе не кажутся безопасными — во многом из‑за разговоров о слежке и сборе данных. Это постоянное ощущение, что за тобой наблюдают.
Я надеюсь, что в будущем часть блокировок будет снята, но, судя по тому, что происходит сейчас, все идет к усложнению. Постоянно говорят о новых ограничениях и о том, что VPN могут попытаться перекрыть полностью. Кажется, что искать обходные пути станет значительно труднее. Тогда, возможно, придется общаться через отечественные соцсети или обычные SMS, пробовать менее известные приложения. Это будет непривычно, но, думаю, я смогу адаптироваться.
Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь следить за новостями и смотреть, что происходит в мире, через разные сайты и видеоканалы. Люблю познавательный контент и верю, что даже в нынешних условиях можно реализоваться — ведь есть направления журналистики, не связанные напрямую с политикой.
При этом я представляю свое будущее в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть сильная привязанность к родине. Возможно, при каком‑то глобальном кризисе мысли о переезде появятся, но пока их нет. Ситуация сложная, но я чувствую, что смогу к ней приспособиться. И для меня важно, что сейчас у меня хотя бы есть возможность обо всем этом сказать.
«Думаешь не об учебе, а о том, как добраться до нужной информации»
Елизавета, 16 лет, Москва
Мессенджеры и онлайн‑сервисы стали не дополнительной опцией, а ежедневным минимумом. Очень неудобно, когда для того, чтобы просто открыть привычное приложение, нужно каждый раз что‑то включать и переключать, особенно если ты не дома.
Эмоционально все это прежде всего раздражает, но еще вызывает тревогу. Я много занимаюсь английским и стараюсь общаться с людьми из других стран. Когда они спрашивают про ситуацию с интернетом, странно осознавать, что где‑то люди даже не знают, что такое VPN и зачем включать его практически для каждого приложения.
За последний год стало заметно хуже. Особенно это ощущается из‑за отключений мобильного интернета: выходишь из дома — и у тебя просто нет связи, не работает ничего. На любые действия теперь уходит больше времени. Не все у меня подключается с первого раза, иногда приходится уходить во внутренние соцсети, но далеко не все мои знакомые есть где‑то еще, кроме основного мессенджера. Из‑за этого, когда я не дома, общение часто просто обрывается.
VPN и другие способы обхода блокировок работают нестабильно. Иногда есть буквально одна лишняя минутка, чтобы что‑то сделать, но ты тратишь ее на бесконечные попытки подключиться: первый раз не получается, второй тоже, третий — то же самое.
Подключение VPN уже стало полностью автоматическим действием. На телефоне его можно включить буквально одним нажатием, не заходя каждый раз в приложение, и я уже даже не отслеживаю сам момент — просто делаю это по инерции. Для мессенджеров появились прокси и разные серверы, поэтому схема всегда одна и та же: сперва проверяю, работает ли прокси, если нет — отключаю его и включаю VPN.
Такая автоматизация касается и игр. Например, мы с подругой играем в Brawl Stars, и для запуска теперь тоже нужны обходные настройки. На айфоне я поставила альтернативный DNS‑сервер: если хочется поиграть, по привычке захожу в настройки, включаю его — и только потом запускаю игру.
Блокировки сильно мешают учебе. На крупных видеоплатформах — огромное количество обучающих роликов. Я готовлюсь по обществознанию и английскому к олимпиадам, часто слушаю лекции или ставлю их фоном. Обычно делаю это с планшета, а там все может бесконечно грузиться или не открываться совсем. В итоге приходится думать не о материале, а о том, как вообще добраться до нужной информации. На российских аналогах просто нет того, что мне нужно.
Для отдыха я смотрю блоги на видеоплатформах, в том числе про путешествия, и слежу за американским хоккеем. Сейчас появляются русскоязычные трансляции — кто‑то перехватывает зарубежный сигнал и переводит, так что смотреть все еще можно, пусть и с задержкой.
Молодежь, конечно, лучше разбирается в обходах, чем большинство взрослых, но многое зависит от мотивации. Людям старшего возраста бывает сложно даже с базовыми функциями телефона, а уж с прокси и VPN — тем более. Мои родители, например, не очень хотят в этом разбираться: мама просто просит меня, и я ей все настраиваю. Среди ровесников уже все знают, что делать: кто‑то сам пишет что‑то техническое, кто‑то берет инструкции у друзей. Взрослые нередко предпочитают не заморачиваться ради информации — а если она все‑таки нужна, обращаются к детям.
Если завтра перестанет работать вообще все, это радикально изменит мою жизнь. Даже страшно представить, как тогда общаться с людьми из других стран. С кем‑то, живущим в соседних государствах, еще можно что‑то придумать, но как поддерживать связь, например, с друзьями из Англии?
Трудно сказать, станет ли дальше сложнее обходить блокировки. С одной стороны, ограничений может стать еще больше. С другой — появляются новые технические решения. Про те же прокси еще несколько лет назад почти никто не думал, а теперь они повсеместно используются. Главное, чтобы всегда находился кто‑то, кто придумывает эти новые обходные пути.
О призывах к уличным протестам против блокировок я слышала, но ни я, ни мои друзья не готовы участвовать. Нам еще учиться здесь, кто‑то планирует жить в России всю жизнь. Люди боятся, что одно участие в акции может закрыть множество возможностей. Это очень страшно, особенно когда видишь примеры, как молодые девушки оказываются вынуждены уезжать в другую страну и начинать все с нуля.
Я думаю о возможной учебе за границей, но бакалавриат хотела бы закончить здесь. С детства мечтала пожить в другой стране: учила языки, мне всегда было интересно, как это — жить по‑другому.
Хотелось бы, чтобы в России решилась проблема с интернетом и изменилась общая ситуация. Люди не могут спокойно относиться к войне, особенно когда туда уходят их братья или отцы.
«Когда на уроках литературы онлайн‑книги не открываются, приходится идти в библиотеку»
Анна, 18 лет, Санкт‑Петербург
Во многих официальных объяснениях отключения интернета связывают с «внешними причинами», но по тому, какие именно ресурсы блокируются, становится ясно: цель — ограничить свободное обсуждение проблем. Бывают моменты, когда сидишь и думаешь: как все плохо. Мне 18, я взрослею — и совершенно не понимаю, куда дальше двигаться. Иногда кажется, что через несколько лет мы будем общаться голубями. Потом возвращаешь себя к мысли, что когда‑нибудь это все должно закончиться.
В повседневной жизни блокировки ощущаются постоянно. Мне уже пришлось сменить огромное количество VPN‑сервисов — один за другим перестают работать. Выходишь на улицу, хочешь послушать музыку, а каких‑то треков в приложениях просто нет. Чтобы услышать любимую песню, приходится включать VPN, запускать видеосервис и держать экран включенным. Из‑за этого я стала реже слушать некоторых исполнителей — каждый раз проходить этот путь банально лень.
С общением пока более‑менее удается справляться. С частью знакомых мы перешли в отечественные соцсети, хотя раньше я почти ими не пользовалась — просто не мое поколение. Пришлось адаптироваться, но сама платформа мне до сих пор не очень нравится: заходишь — а в ленте всплывает случайный агрессивный контент, вплоть до сцен насилия.
Учеба тоже страдает. На уроках литературы мы часто пользуемся электронными книгами, но из‑за блокировок они не открываются, приходится идти в библиотеку и искать бумажные издания. Это очень замедляет учебный процесс и усложняет доступ к нужным материалам.
Особенно сильно все посыпалось с онлайн‑занятиями. Преподаватели часто проводили дополнительные занятия через мессенджеры, просто по доброй воле. В какой‑то момент это рухнуло: созвоны отменялись, никто не понимал, какой сервис теперь использовать. Каждый раз появлялось новое приложение, какие‑то малоизвестные мессенджеры — и непонятно, стоит ли им доверять. В итоге у нас сейчас сразу несколько чатов: в разных приложениях. Чтобы просто спросить домашнее задание или узнать о переносе урока, приходится искать, что из этого в данный момент работает.
Я готовлюсь поступать на режиссуру. Когда мне дали список литературы, оказалось, что многие книги практически невозможно достать. Это зарубежные теоретики XX века, их нет ни в электронных библиотеках, ни в широкой продаже по доступной цене. Иногда что‑то можно найти на маркетплейсах, но по сильно завышенной стоимости. Недавно я увидела новость о возможном исчезновении некоторых современных зарубежных авторов из российских магазинов — и понимаешь, что даже успеть купить нужную книгу становится задачей с дедлайном.
В основном я провожу время на видеохостингах: смотрю стендап‑комиков и авторские каналы. Сейчас у многих из них словно два пути: либо они попадают в списки «нежелательных», либо уходят на отечественные платформы. Те, кто ушел туда, для меня фактически исчезли — я принципиально туда не перехожу.
У моих ровесников в обходах блокировок проблем почти нет. Кажется, что те, кто младше, разбираются еще лучше: когда только заблокировали короткие видео, нужно было ставить модифицированные версии приложений, и более младшие ребята спокойно с этим справлялись. Мы же чаще помогаем взрослым: настраиваем VPN учителям, объясняем, как им пользоваться.
У меня самой сначала был один популярный бесплатный VPN, потом он перестал работать. В тот день я заблудилась в городе, потому что не могла открыть карты и написать родителям — пришлось идти в метро и ловить Wi‑Fi. После этого я решилась на более сложные шаги: меняла регион в магазине приложений, использовала зарубежный номер, придумывала адрес. Скачивала другие VPN — они тоже некоторое время работали и затем отваливались. Сейчас у меня платная подписка, которую я делю с родителями, — она пока держится, но серверы приходится часто переключать.
Самое неприятное — ощущение, что для базовых вещей нужно постоянно быть в напряжении. Еще несколько лет назад невозможно было представить, что телефон может превратиться в бесполезный кирпич. Тревожно думать о том, что в какой‑то момент могут отключить буквально все.
Если VPN окончательно перестанут работать, я даже не представляю, как жить. Контент, который я получаю через них, занимает огромную часть моей жизни — и так почти у всех. Это возможность общаться, видеть, как живут другие люди, понимать, что происходит в мире. Без этого остаешься в маленьком замкнутом пространстве: дом, учеба — и ничего больше.
Если такое все же случится, скорее всего, большинство просто окончательно перейдет в отечественные соцсети. Очень не хочется, чтобы основной площадкой стал новый государственный мессенджер — это уже ощущение какой‑то окончательной стадии.
О протестах против блокировок в марте я слышала, и преподавательница отдельно говорила, что нам лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться для того, чтобы понять, кто выйдет на улицу, и зафиксировать этих людей. В моем окружении большинство — несовершеннолетние, и уже поэтому никто не готов участвовать. Я тоже, скорее всего, не пошла бы — из‑за соображений безопасности, хотя желание выразить несогласие иногда очень сильное.
При этом недовольство слышу буквально каждый день, но кажется, что люди настолько привыкли к происходящему, что разуверились в эффективности любых протестов.
Среди ровесников я часто встречаю скепсис и даже агрессию: звучат фразы вроде «опять эти либералы», разговоры про «слишком прогрессивных». И это говорят подростки. Я от этого впадаю в ступор и не понимаю, это влияние семьи или просто усталость, которая порождает цинизм и ненависть. В своей позиции я уверена: есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда вступаю в споры, но редко — видно, что многие уже не готовы менять мнение, а аргументы, которые я слышу, кажутся мне слабым повторением чужих тезисов.
О будущем думать очень тяжело. Я всю жизнь провела в одном городе и одной школе, и сейчас постоянно задаюсь вопросом: стоит ли рисковать и уезжать. Попросить совета у взрослых часто не помогает — они жили в другое время и сами не знают, что советовать сейчас.
Я каждый день размышляю об учебе за границей, не только из‑за блокировок, но из‑за общего чувства ограниченности: цензура фильмов и книг, навешивание политических ярлыков, отмены концертов. Есть постоянное ощущение, что тебе не дают увидеть полную картину. При этом трудно представить себя одной в другой стране. Иногда кажется, что эмиграция — это правильный выход, а иногда — что это просто романтизация чужой жизни.
Помню, как в 2022 году я ссорилась с людьми в чатах из‑за происходящего. Тогда казалось, что почти никто не хочет войны. Сейчас, после множества разговоров, я уже так не думаю, и это ощущение все сильнее перевешивает все то, что люблю здесь.
«VPN не работает, но все равно воспринимается как норма»
Егор, 16 лет, Москва
Постоянная необходимость использовать VPN уже не вызывает сильных эмоций — это стало чем‑то обыденным. Но в повседневной жизни это, конечно, мешает. VPN то не работает, то его нужно постоянно включать и выключать: одни сайты доступны только с ним, другие, наоборот, не открываются, пока он включен.
С учебой крупных проблем из‑за блокировок у меня почти не было. Разве что однажды я списывал информатику: отправил задание в нейросеть, она ответила, но не успела выдать код — VPN отвалился, и сервис больше не загрузился. Тогда я просто открыл другую модель, которая работала без обходов. Иногда не удавалось связаться с репетиторами, но бывали случаи, когда я сам этим пользовался — делал вид, что мессенджер «лежит», и не выходил на связь.
Помимо нейросетей и мессенджеров, мне часто нужны видеоплатформы — и для учебы, и для фильмов и сериалов. Недавно решил пересмотреть все фильмы одной киновселенной в хронологическом порядке. Иногда смотрю что‑то и на отечественных сервисах, иногда нахожу сайты просто через поиск в браузере. В коротких видео и картинках тоже провожу время. Читать люблю меньше, а если читаю, то в бумаге или в электронных российских библиотеках.
Из способов обхода я использую только VPN. Знаю, что у некоторых ребят стоят отдельные приложения, которые позволяют обходить блокировки без дополнительных настроек, но сам пока до этого не дошел.
Мне кажется, именно молодежь чаще всего обходит блокировки. Кому‑то нужно общаться с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает в соцсетях и на платформах. Сейчас без VPN вообще сложно что‑то сделать: никуда не зайдешь и ничего не посмотришь, разве что поиграешь в игры.
Что будет дальше, я не знаю. Недавно появилась новость, что, возможно, ограничение на один из основных мессенджеров хотят частично ослабить из‑за массового недовольства. Мне кажется, этот сервис в целом не выглядит чем‑то, что принципиально противоречит официальным ценностям.
О митингах против блокировок я почти ничего не слышал, да и мои друзья, по‑моему, тоже. Думаю, что все равно бы не пошел: во‑первых, родители вряд ли отпустили бы, во‑вторых, мне это не очень интересно. Есть ощущение, что мой голос там не будет решающим. И вообще странно выходить на митинг именно из‑за блокировки одного мессенджера, когда есть и более серьезные темы, хотя, возможно, когда‑то нужно начинать и с такого.
Политикой я никогда особо не интересовался. Вижу видео, где политики спорят, кричат и оскорбляют друг друга, — и не понимаю, зачем это мне. Наверное, кто‑то должен этим заниматься, чтобы не было крайностей вроде тоталитарных режимов, но лично мне это не близко. Сейчас я сдаю экзамен по обществознанию, и как раз политический блок дается тяжелее всего.
В будущем хочу заняться бизнесом — с детства так решил, глядя на дедушку. Глубоко в то, насколько сейчас сложна ситуация с бизнесом в России, пока не вникал: думаю, многое зависит от ниши и конкуренции.
На предпринимателей блокировки, кажется, влияют по‑разному. Где‑то даже позитивно: когда с рынка уходят международные гиганты, у местных компаний появляется возможность занять их место. Получится это или нет, уже зависит от конкретных людей.
Те, кто живет в России и зарабатывает на зарубежных платформах и приложениях, конечно, в более уязвимом положении. Жить с пониманием, что в любой момент твой бизнес может просто исчезнуть из‑за очередного ограничения, — неприятно.
О переезде я серьезно не думал. Мне нравится жить в Москве. Когда я был за границей, часто казалось, что многие города отстают от Москвы по сервисам: у нас можно заказать еду ночью, там — нет. По моим ощущениям, здесь безопаснее, чем во многих европейских столицах, и инфраструктура развита лучше. Здесь мои близкие и друзья, это понятная среда. Поэтому уезжать я бы не хотел.
«Это было ожидаемо, но все равно выглядит как абсурд»
Ирина, 17 лет, Санкт‑Петербург
Я начала интересоваться политикой еще в 2021 году, во время крупных акций протеста. Старший брат ввел меня в контекст, я стала активно следить за событиями. Когда началась война, поток ужасных новостей стал таким, что я поняла: если буду продолжать читать все подряд, просто сломаю себя. В то время мне диагностировали тяжелую депрессию.
Примерно два года назад я перестала тратить эмоции на действия власти. Настолько перегорела, что ушла в своего рода внутреннее затворничество в политическом плане.
Новые блокировки вызывают скорее нервный смех: с одной стороны, это было ожидаемо, с другой — все равно выглядит как абсурд. Смотрю на происходящее с разочарованием и даже некоторым презрением. Мне 17, я выросла в интернете: еще в начальной школе у меня был сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас постепенно ограничивают: мессенджеры, видеоплатформы, игровые сервисы. Заблокировали даже крупный шахматный сайт — это же просто игра, какая в этом угроза?
Последние пять лет в моем окружении все — включая родителей и бабушку — активно пользуются мессенджерами. Старший брат живет в другой стране, и раньше мы спокойно созванивались через привычные приложения. Теперь приходится искать обходные пути: прокси, модифицированные клиенты, DNS‑серверы. При этом ты понимаешь, что некоторые из этих решений тоже собирают данные, но все равно они кажутся безопаснее, чем государственные платформы.
Раньше я и слов таких не знала, а теперь рука автоматически тянется включить тот или иной обход. На ноутбуке у меня установлена отдельная программа, которая перенаправляет трафик к заблокированным сервисам в обход российских серверов.
Блокировки мешают и учиться, и отдыхать. Общешкольный чат раньше был в мессенджере, теперь его перенесли в другую соцсеть. С репетиторами мы привыкли заниматься через голосовой сервис, но он стал практически недоступен, пришлось искать альтернативы. Zoom еще более‑менее работает, а вот некоторые отечественные решения сильно лагают, и полноценно заниматься там невозможно.
Один из популярных сервисов для создания презентаций тоже оказался недоступен, и я долго не понимала, чем его заменить. Теперь пользуюсь офисными решениями от крупных иностранных компаний — пока они еще работают.
Сейчас я заканчиваю 11‑й класс, поэтому стараюсь меньше тратить время на развлекательный контент. Утром могу полистать короткие видео — для этого нужен отдельный обходной клиент. Вечером иногда включаю ролики на видеоплатформе через специальную программу. Даже чтобы поиграть в мобильную игру, мне приходится сначала включить VPN.
Для моего поколения умение обходить блокировки — то же самое, что уметь пользоваться смартфоном. Без этого большая часть интернета недоступна. Даже многие родители уже начинают разбираться, хотя некоторым проще смириться и переключиться на некачественные аналоги.
Я сомневаюсь, что власть остановится на достигнутом: слишком много еще можно заблокировать. Кажется, что кто‑то просто вошел во вкус — меры становятся все более жесткими, и создается впечатление, что цель в том, чтобы причинить гражданам максимум дискомфорта.
О молодежном движении, которое призывало выходить на улицу против блокировок, я слышала, но доверия к нему у меня немного: заявления о якобы согласованных митингах, которые потом не подтверждались, выглядели сомнительно. Зато на этом фоне осмелели другие активисты, которые действительно пытались согласовать акции. Сам факт таких попыток я считаю важным.
Мы с друзьями планировали пойти на одну из акций, но в итоге произошла путаница с датами и разрешениями, и ничего не состоялось. В целом я сильно сомневаюсь, что у нас вообще можно законно согласовать массовое мероприятие. Но само желание людей попытаться — уже шаг.
Я придерживаюсь либеральных взглядов — как и мой партнер, и большая часть друзей. Это не столько «интерес к политике», сколько попытка сделать хоть что‑то. Понимая, что один митинг не изменит систему, все равно хочется хотя бы обозначить свою позицию.
Честно говоря, будущего в России я для себя не вижу. Я очень люблю страну, культуру, людей — все, кроме власти. Но понимаю, что, если ситуация в ближайшее время не начнет меняться, я просто не смогу здесь выстроить жизнь. Я не хочу жертвовать своим будущим только потому, что люблю родину. Одна я ничего не изменю, а у многих людей понятный страх: уличные акции у нас — это не то же самое, что в Европе.
Я планирую поехать в магистратуру в Европу и, возможно, остаться там, если в России ничего не изменится. Для того чтобы я захотела вернуться, нужна как минимум смена власти и реальные преобразования. Пока же мы движемся все ближе к жесткому авторитаризму.
Я хочу жить в свободной стране и не бояться лишнего слова. Не бояться обнять подругу на улице, опасаясь обвинений в «пропаганде». Все это очень бьет по психике, которая и так далека от идеального состояния.
«Без интернета остаешься в маленьком замкнутом мире»
Истории подростков из разных регионов России сходятся в одном: интернет для них — не просто развлечение, а базовая инфраструктура жизни. Через него они учатся, общаются с близкими в других странах, зарабатывают первые деньги, ищут информацию и строят планы на будущее.
Постоянная необходимость обходить блокировки стала для поколения подростков чем‑то само собой разумеющимся. Кто‑то настраивает VPN и прокси родителям и учителям, кто‑то пишет собственные скрипты и разворачивает свои серверы, кто‑то меняет регионы в магазинах приложений и делит платные подписки с семьей. Умение «прокладывать обходной маршрут» стало таким же привычным навыком, как умение пользоваться поисковиком.
При этом почти все признают, что цена этой адаптации высока: постоянное напряжение, тревога, ощущение изоляции и неопределенности. Когда для того, чтобы просто открыть учебное видео или написать другу, нужно пройти цепочку технических операций, на саму учебу и нормальное общение остается меньше сил.
Многие подростки задумываются об учебе и жизни за границей, но далеко не у всех есть такая возможность. Кто‑то выбирает оставаться в России из‑за семьи, языка и привычной среды, кто‑то надеется на изменения и хочет хотя бы минимально влиять на происходящее, обозначая свою позицию. Почти все говорят об одном: им важно иметь доступ к информации и ощущать, что их голос и опыт не полностью отрезаны от остального мира.
