Военная экономика России: тяжелое наследие и возможности для послевоенного перехода

С окончанием войны экономические проблемы не исчезнут. Напротив, именно они станут главным содержанием повестки любой власти, которая всерьез возьмется за перемены.

Экономическое наследие войны можно описывать через макропоказатели, отраслевую статистику и институциональные индексы. Здесь важен другой ракурс: как все это почувствует рядовой человек и что будет означать для политического перехода. В конечном счете именно бытовое восприятие перемен определит устойчивость любой новой модели.

Получившееся наследство парадоксально. Война не только разрушала — параллельно возникали вынужденные точки адаптации, которые при благоприятных условиях способны превратиться в опоры для перехода. Речь не о поиске «плюсов» в происходящем, а о трезвом взгляде на стартовую позицию — со всеми проблемами и условным потенциалом.

Несправедливо описывать российскую экономику образца 2021 года как исключительно сырьевую. К тому моменту несырьевой неэнергетический экспорт достигал почти 194 млрд долларов — около 40% всего вывоза. В его структуре были металлургия, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Годами формировался диверсифицированный сектор, дававший не только доходы, но и технологические компетенции, и устойчивое присутствие на международных рынках.

Именно по этому сегменту война нанесла наиболее болезненный удар. По оценкам, уже в 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт сократился до примерно 150 млрд долларов — почти на четверть ниже довоенного пика. Особенно провалился высокотехнологичный экспорт: поставки машин и оборудования в 2024 году оказались примерно на 43% ниже уровня 2021 года. Для продукции с высокой добавленной стоимостью западные рынки закрылись, и машиностроение, авиационные компоненты, ИТ‑услуги, сложная химия и ряд других отраслей лишились ключевых покупателей.

Санкции перекрыли доступ к критически важным технологиям, без которых обрабатывающие отрасли не могут оставаться конкурентоспособными. Парадокс: именно та часть экономики, которая давала надежду на диверсификацию, попала под максимальное давление, тогда как экспорт нефти и газа за счет переориентации потоков удержался значительно лучше. Зависимость от сырья, которую пытались уменьшать десятилетиями, вновь усилилась — причем уже в условиях утраченных рынков для несырьевой продукции.

К этому добавляются перекосы, сложившиеся задолго до 2022 года. Страна и раньше входила в число мировых лидеров по концентрации богатства и имущественному неравенству. Две десятилетия жесткой бюджетной политики при всех ее макроэкономических плюсах обернулись хроническим недофинансированием регионов: ветшающий жилой фонд, слабые дороги и коммунальная инфраструктура, дефицит социальных объектов.

Параллельно шла централизация финансов: региональные власти лишались налоговых полномочий и превращались в просителей дискреционных трансфертов из федерального центра. Это не только политический, но и экономический узел: местное самоуправление без ресурсов и прав не способно ни формировать комфортную среду для бизнеса, ни запускать развитие территорий.

Институциональная среда деградировала постепенно, но последовательно. Судебная система перестала надежно защищать контракт и собственность от произвольного вмешательства государства, антимонопольные инструменты работали избирательно. В такой среде долгосрочные инвестиции вытесняются краткосрочными схемами, офшоризацией и уходом в серую зону.

Война усилила эти тенденции и добавила новые. Частный сектор оказался под двойным ударом: его физически вытесняют раздувающийся бюджетный сектор, административное давление и дополнительные изъятия, а параллельно размываются сами механизмы рыночной конкуренции.

Малый бизнес вначале получил дополнительные ниши после ухода иностранных компаний и на фоне спроса на обход санкций. Но уже к концу 2024 года стало очевидно, что инфляция, дорогие кредиты и неспособность строить планы перекрывают эти возможности. С 2026 года резко снижен порог применения упрощенной системы налогообложения — фактически это сигнал многим предпринимателям: их роль в такой модели сужается.

Отдельно стоит макроэкономический перекос, накопленный годами «военного кейнсианства». Мощный бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил статистический рост, но он не подкреплялся аналогичным увеличением предложения товаров и услуг. Отсюда устойчивая инфляция, с которой центральный банк борется монетарными методами, не имея рычагов влияния на главный источник давления — военные расходы. Высокая ключевая ставка блокирует кредитование гражданского сектора, но почти не сдерживает оборонные траты. С 2025 года рост сосредоточен в отраслях, связанных с военным производством, тогда как гражданская экономика стагнирует. Этот дисбаланс нельзя просто «переждать» — его придется активно выравнивать в переходный период.

Официальная безработица находится на рекордно низком уровне, но за этим показателем скрывается сложная картина. Оборонный сектор обеспечивает занятость примерно 3,5–4,5 млн человек — до 20% рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы боевых действий туда дополнительно перешли 600–700 тысяч работников. ВПК платит зарплаты, с которыми гражданские предприятия часто не могут состязаться, и значительная часть инженерных кадров уходит в производство вооружений и боеприпасов, которые буквально сгорают на поле боя.

При этом военный комплекс — не вся экономика и даже не ее основная часть по объему выпуска. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают работать. Но именно оборонный сектор стал главным источником роста: оценки на 2025 год указывают, что на него приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что экономика целиком стала военной, а в том, что единственный по‑настоящему растущий сегмент производит продукцию, не создающую ни долгосрочных активов, ни гражданских технологий — и в буквальном смысле уничтожаемую.

Одновременно эмиграция ударила по наиболее мотивированной и мобильной части рабочей силы. Переходный рынок труда столкнется с парадоксом: в перспективных гражданских отраслях будет не хватать квалифицированных специалистов, а в сокращающемся ВПК — избыток занятых. Переток между этими сегментами не произойдет автоматически: токарь оборонного завода в депрессивном моногороде не превращается по щелчку в востребованного специалиста для новых гражданских производств.

Демографические проблемы также не возникли с нуля. Страна уже входила в фазу старения, низкой рождаемости и сжатия трудоспособного населения. Война превратила управляемый долгосрочный вызов в острый кризис: сотни тысяч погибших и раненых мужчин трудоспособного возраста, отъезд молодых и образованных, резкое падение рождаемости. Преодоление демографических последствий потребует времени, программ переобучения и целенаправленной региональной политики, но даже удачные меры не отменят того, что этот след будет ощущаться десятилетиями.

Отдельный вопрос — что будет с ВПК в случае перемирия без смены политического курса. Военные расходы, вероятно, будут сокращаться лишь умеренно. Аргументы о необходимости сохранять «готовность» в условиях нерешенного конфликта и глобальной гонки вооружений будут удерживать экономику в милитаризованном состоянии. Одно лишь прекращение огня не снимает структурную проблему, а лишь немного сглаживает ее остроту.

Уже сейчас можно говорить о сдвиге к новой экономической модели. Директивное ценообразование, административное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, расширение государственного контроля над частным сектором — элементы мобилизационной экономики, формирующейся не одним указом, а повседневной практикой. Для чиновников, работающих в условиях ужесточающихся ресурсных ограничений и жестких плановых показателей, это оказывается самым простым способом действовать.

После накопления критической массы таких изменений повернуть процесс вспять будет крайне сложно — подобно тому, как после первой советской «пятилетки» и коллективизации вернуться к рыночной логике НЭПа практически уже нельзя было.

Пока внутри страны сжигались ресурсы и разрушались рыночные институты, мир пережил радикальную смену правил игры. Искусственный интеллект становится когнитивной инфраструктурой для сотен миллионов людей. Возобновляемая энергетика во множестве стран уже дешевле традиционной. Автоматизированное производство делает выгодным то, что десять лет назад казалось нерентабельным.

Это не набор отдельных событий, которые можно изучить по книгам. Это изменение реальности, требования которой осваиваются через участие — через собственный опыт адаптации, ошибки и выработку новых интуиций о том, как устроена экономика. Российская экономика в этой трансформации почти не участвовала.

Технологический разрыв — это не только нехватка оборудования или специалистов, которую можно закрыть импортом и переобучением. Это также культурный и когнитивный разрыв. Люди, принимающие решения в среде, где ИИ уже встроен в практику, где энергопереход стал частью повседневности, а коммерческий космос — инфраструктурой, мыслят иначе, чем те, для кого все это остается абстрактными новостями.

Преобразования внутри страны только начнутся, а мировые правила игры уже обновлены. «Возврат к норме» невозможен не только потому, что война разрушила связи, но и потому, что сама «норма» изменилась. Это делает инвестиции в человеческий капитал и возвращение диаспоры не просто желательным направлением, а структурной необходимостью: без людей, понимающих новую реальность изнутри, один лишь набор правильных политических решений не обеспечит нужного результата.

Несмотря на тяжесть последствий, позитивный выход возможен. Важно видеть не только накопленный груз проблем, но и то, на что можно опереться. Главный ресурс будущего восстановления — не то, что породила война, а то, что станет возможным после ее завершения и смены приоритетов: нормализация торговых и технологических связей с развитыми странами, возвращение доступа к инвестициям и современному оборудованию, отказ от запретительно высоких процентных ставок. Именно это способно обеспечить основной «мирный дивиденд».

При этом четыре года вынужденной адаптации сформировали несколько точек опоры — но каждая из них носит условный характер и реализуется только при определенных институциональных изменениях.

1. Дефицит рабочей силы и рост зарплат. Война резко ускорила переход к дорогому труду: мобилизация, эмиграция и переток кадров в ВПК обострили нехватку людей. Без войны этот тренд тоже проявился бы, но гораздо позже и мягче. Дорогой труд — не подарок, а жесткое ограничение, но именно он в нормальной среде стимулирует автоматизацию и технологическое обновление: когда нанимать дополнительных работников слишком дорого, бизнесу приходится вкладываться в производительность. Однако этот механизм заработает только при доступе к современному оборудованию и технологиям; иначе дорогой труд выльется в стагфляцию — рост издержек без роста эффективности.

2. Капитал, запертый внутри страны. Санкции затруднили вывоз активов. При появлении реальной защиты прав собственности эти средства способны превратиться в источник долгосрочных внутренних инвестиций. Но без гарантий безопасности активов такой капитал, как правило, уходит в недвижимость, наличную валюту и иные защитные формы. Лишь при правовых гарантиях вынужденная локализация станет ресурсом развития.

3. Разворот к локальным поставщикам. Ограничения импорта заставили крупный бизнес искать отечественных партнеров там, где раньше все закупалось за рубежом. Некоторые корпорации целенаправленно выстраивали новые производственные цепочки внутри страны, косвенно поддерживая малый и средний бизнес. Так возникли зачатки более диверсифицированной промышленной базы. Но польза от этого будет, только если удастся восстановить конкуренцию и не превратить новых поставщиков в монополистов под госзащитой.

4. Пространство для целевых государственных инвестиций. На протяжении десятилетий любые предложения о промышленной политике, масштабных инфраструктурных программах или вложениях в человеческий капитал за счет бюджета упирались в жесткий идеологический барьер: «государство не должно вмешиваться, резервы важнее расходов». Этот подход сдерживал избыточный популизм и коррупцию, но одновременно блокировал и необходимые для развития инициативы. Война этот барьер разрушила, пусть и наихудшим способом. Появилось политическое пространство для адресных инвестиций в инфраструктуру, технологии и подготовку кадров. Важно отделять роль государства‑инвестора от роли государства, подавляющего частную инициативу. Фискальная устойчивость по‑прежнему нужна, но ее нельзя требовать уже в первый год перехода, когда жесткая консолидация способна подорвать сам процесс.

5. Расширенная география деловых контактов. В условиях ограничений российский бизнес — и государственный, и частный — нарастил связь со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это результат не стратегического выбора, а вынужденной адаптации, но эти контакты уже существуют у конкретных компаний и людей. При смене политических приоритетов их можно превратить из канала неравноправного обмена «сырье по скидке — импорт по завышенной цене» в платформу для более сбалансированного сотрудничества. Однако это лишь дополнение к ключевой задаче — восстановлению полноценных связей с развитыми экономиками.

Все перечисленные опоры не работают поодиночке и не включаются автоматически. Каждая требует одновременно правовых, институциональных и политических изменений. У каждой есть риск вырождения в противоположность: дорогой труд без технологий — в стагфляцию, запертый капитал без защиты прав — в «мертвые» активы, локализация без конкуренции — в монополию, активное государство без контроля — в новую ренту. Недостаточно просто «дождаться мира» и рассчитывать, что рынок все исправит сам: нужны конкретные условия, в которых заложенный потенциал сможет раскрыться.

Экономическое восстановление — не только технико‑финансовый процесс. Политический исход определит не узкая элита и не активное меньшинство, а «средний» избиратель: домохозяйства, для которых решающими являются стабильность цен, наличие работы и предсказуемый повседневный порядок. Это люди без ярко выраженной идеологической мотивации, но с высокой чувствительностью к любым серьезным сбоям привычной жизни. Именно они создают массу повседневной легитимности, и от их ощущений будет зависеть, получит ли новый порядок поддержку.

Важно точнее понимать, кого можно считать «бенефициарами военной экономики» — в широком социальном смысле, а не только как прямых выгодоприобретателей конфликта.

Первая группа — семьи контрактников. Их доходы зависят от военных выплат и с окончанием активных действий будут быстро и заметно снижаться. Это напрямую затрагивает благосостояние примерно 5–5,5 млн человек.

Вторая группа — работники оборонных и смежных производств, порядка 3,5–4,5 млн человек (с семьями 10–12 млн). Их занятость опирается на госзаказ, но при этом они обладают реальными инженерными и производственными навыками, которые при грамотной конверсии могут востребоваться в гражданских отраслях.

Третья группа — владельцы и сотрудники гражданских производств, которые заняли ниши после ухода иностранного бизнеса и ограничения импорта. Сюда можно отнести и предпринимателей во внутреннем туризме и общепите, где спрос вырос из‑за внешней изоляции. Называть их «бенефициарами войны» некорректно: они решали задачу выживания экономики в новых условиях и накопили компетенции, способные стать активом в период транзита.

Четвертая группа — участники бизнеса по параллельной логистике и обходу ограничений, помогавшие производителям работать при жестких внешних барьерах. Как и в 1990‑е с челночной торговлей и индустрией бартерных схем, это прибыльная, но рискованная деятельность, часто в серой зоне. В более здоровой институциональной среде те же навыки могут быть перенаправлены на развитие легального предпринимательства — аналогично тому, как легализация бизнеса в 2000‑е привела к выводу части «теневого» опыта в открытую сферу.

Точных данных о численности третьей и четвертой групп нет, но можно предположить, что вместе с семьями все эти категории охватывают не менее 30–35 млн человек.

Главный политэкономический риск перехода состоит в том, что если для большинства этот период станет временем падения реальных доходов, ускорения инфляции и роста хаоса, то демократизация будет воспринята как режим, давший свободные возможности меньшинству, а большинству — неопределенность и обнищание. Для многих именно так выглядели 1990‑е годы, и этот опыт до сих пор подпитывает ностальгию по «порядку».

Это не означает, что ради лояльности перечисленных групп следует отказываться от реформ. Но реформы должны проектироваться с учетом того, как они воспринимаются конкретными людьми, и какие страхи и ожидания есть у разных категорий «бенефициаров» военной экономики. Подходы к ним не могут быть одинаковыми.